... И я сказала родителям: ну как же вы забыли? Ведь у меня сегодня день рождения. И папа, хлопнув себя по лбу, сказал: "Ну конечно же. Я пока пойду поднимусь на пятый этаж и займу денег. Рублей 25, я думаю, найдется. А ты иди позови подруг".

Пока он ходил, в дверь позвонили. И вошел очень важный офицер. Не знаю в каком он был звании, но у него на петлице было несколько ромбов.*
– Подождите, – сказала я ему, – папа сейчас придет.
– А он точно придет? – спросил офицер. – А то я долго ждать не могу.
– Точно, – улыбнулась я. – Он на пятый этаж пошел. Занять денег. У меня сегодня день рождения, а денег в доме совсем нет.
– Как же это хорошо, – сказал офицер обращаясь к моей маме. – Может быть тогда вы его убедите в том, чтобы он брал деньги за лекции, которые читает в нашем военном училище. Я как раз пришел предложить ему снова заниматься с нашими курсантами.
– Как вы себе это представляете? – ответила мама. – Как я должна убедить коммуниста брать деньги с красноармейцев за то, что коммунист читает красноармейцам основы марксизма?
И это прозвучало так очевидно, так нелепо, что стало сразу понятно: брать деньги за такое не станет никто.

Однажды, когда она отказалась взять деньги за работу, которую делала из идейных соображений, ей сказали: "Оставьте ваши интеллигентские штучки". Она ответила: "Интеллигентская штучка - это я сама. И собираюсь остаться таковой до конца своих дней".

Помню на работе мне повысили зарплату до 170-ти рублей. И я пришла домой в очень плохом настроении.
– Что с тобой? – спросила мама.
– Я получила прибавку. И я не знаю за что. И мне очень плохо.
– Представляешь, – сказала моя мама, – как же тогда приходится плохо и морально тяжело товарищам из Политбюро.

Ей 84, и она помнит все. И какого-то краснофлотца в общаге под Крымским мостом, и наркомовский дом на Шулявке, и арест отца, и бегство из Киева в 41-ом. Помнит эвакуацию и эту казахскую степь, где небо было живым и подвижным, как море. Помнит два пуда ворованой пшеницы и этот страх: поймают – отдадут под расстрел. Помнит Михаила Светлова и Юза Алешковского. Первый говорил ей: "Приезжайте ко мне на дачу. Там будет два еврея, можно даже устроить маленький погромчик". Второй – написал на ее кухне на Ордынке свое "Товарищ Сталин, вы – большой ученый". Помнит отца Александра Меня, к которому ездили дети. Помнит молодого Явлинского и Болдырева, и – наверно – Лукина. Помнит это Яблоко, и эти съезды, и эту комиссию по партстроительству, которую до сих пор – кажется – возглавляет. Помнит как сбежала из больницы и пришла регистрироваться на съезд.

– Мы не можем вас зарегистрировать с правом голоса, – сказал ей мальчишка с видом комсомольца брежневских времен.
– Но я же была в больнице.
– Это не мои проблемы, – ответил тот и уткнулся в бумажки.
Мальчишку звали Илья Яшин.

Она помнит все. Даже это. Хоть и старается не вспоминать.

Энгелина Борисовна Тареева.

Как-то, года два назад, ей помогли завести блог krinitsa, где она опубликовала несколько статей. Но их мало кто читал. А ей нужна аудитория. Она даже прочла пару лекций в Булгаковском доме, но по-настоящему ей, конечно, нужно бы написать книгу. Скажите ей об этом. Напишите. Добавьте во френды. Ей это очень-очень важно. Её это, мне кажется, как-то сподвигнет что ли. Убедит в нужности. А то она все время спрашивает:

– Неужели вы думаете, всё это будут читать?

Убедите её, что конечно же будут.
Будете.
Будем.
Что всё это: и командармы, и Бухарин, и польский мальчишка на полустанке, и поволжские немцы – Sieg heil – всё-всё, каждая минута, каждый вздох этой жизни подвижной как степь или море – интересно.

Мне, по крайней мере, – очень. Так что зафрендил и жду обновлений.


* _{Ромбы – знак отличия высшего командного состава. Два ромба – носили комдивы, три - командармы второго ранга, четыре – командармы первого ранга и комфронтами.}