May 19th, 2009

прищур

Мамо



Бывший министр здравоохранения России Юрий Шевченко принял сан священника.

Теперь по субботам и воскресеньям он служит в храме Святителя Николая при центре им. Пирогова.


Научный руководитель и консультант 17 докторских и 32 кандидатских диссертаций, автор более 360 научных и учебно-методических работ сейчас является президентом Национального медико-хирургического комплекса имени Пирогова. К этому многочисленному списку он добавил еще одно звание. Но уже духовное.

Около месяца назад экс-министр стал иереем храма Святителя и чудотворца Николая.

Отец Георгий (такое имя принял экс-министр, когда был рукоположен в сан священника) теперь по субботам и воскресеньям проводит службы при больничном храме.

Любопытно то, что свою карьеру министра Юрий Шевченко начал с того, что попросил патриарха Алексия II освятить Министерство здравоохранения. Здание Минздрава, в котором до революции находилась биржа, в советское время никогда не освящалось. Патриарх решил не передоверять ответственное дело помощникам и согласился провести службу сам. Тогда же патриарх наградил министра орденом Милосердия и исцеления. Шевченко стал вторым человеком, получившим эту награду, учрежденную Российским медицинским обществом - первый орден, как известно, был вручен самому Святейшему.

О своём новом поприще Юрий Леонидович старается не распространяться:

- Я экстерном закончил семинарию, учился два года, - скромно говорит бывший министр.

Теперь отец Георгий заботится не только о физическом, но и о душевном здоровье своих пациентов.

Отсюда
прищур

Ересиарх



Collapse )

Написав про попа без бороды , вспомнил об одном из лидеров обновленческого раскола Александре Введенском. Человеке, лично (хоть и косвенно) повинном в убийствах сотен человек, которых сейчас мы называем новомучениками. Шаламов писал, что, став митрополитом, Введенский причислил к лику святых свою собственную мать. Но никто не возмутился, даже – не удивился. Настолько жуткое было время.

Тогда – почему-то этот Введенский всем казался каким-то невероятным гением, едва ли не пророком. Влюбленный в него современник писал: "Искрящийся талант". Да простят мне нецерковное сравнение: он был как шампанское. Как только что откупоренная бутылка шампанского. Весь в движении, в речах, - и в горячих молитвах, а порой и в горьком рыдании, когда он открыто, всенародно каялся в своих грехах. И в то же время остроумный, быстрый, смешливый, веселый. Ни у кого я не встречал столько живости, ума, энергии".

Или вот еще одно описание. О нём – о священнике – пишут так, будто он второсортный поэтик-спирит, проводящий свою жизнь в визглявых кабаках и бесконечных пересудах о судьбах планет и планид: "Темно в окнах. Взволнованы, необычны солдатские лица, бороды староверов рядом с матросами и буде-новскими шапками. Полна зала вздохов, волнений. То тут, то там возгласы... На эстраде либеральный "рабочий батюшка" (конечно, Боярский). Кричит одна: "Перекрестись, батюшка, священнику речь крестом начинать". Вскинув назад волосы, чуть улыбнувшись, перекрестился рабочий батюшка... Говорит главный (Введенский) в черном подряснике, в белых башмаках. Крест кокетливо на белой цепочке, чуть-чуть, как брелок. Революционно, нет, митингово говорит об изъятии ценностей, о черносотенной пропаганде, о Соборе в Карловцах, где духовенству предложена была тактика белых генералов: восстановить дом Романовых. От быстроты то воздетых, то опущенных рук струятся складки подрясника, широкий рукав общелкивает запястье, голос пронизительно бьет по слуху. В конце речи он побеждает, большинство вовлекается в истерический вихрь его... Протоиерей кончил речь. Вдруг, побледневший, он воскликнул: "какая гибель, какая пустота в душе без Христа!" Как-то покачнулся, минуту казалось, упадет и забьется. Нет, дошел. Сел и вдруг жалко улыбнулся. Улыбка, беспомощная и замученная, на миг сделала его похожим на одного из апостолов Врубеля".

В 1939-1940 годах стало понятно, что обновленчество умирает. Что оно не нужно. Что Сталин слишком далек от всех этих дурацких бесконечных словоблудий о божественной энергии, разлитой под океаном, о высшей математике, о числах Господа. И тогда, как пишет в воспоминаниях А.Краснов: "равнодушный раньше к житейскому комфорту, Александр Иванович в это время становится страстным приобретателем – коллекционером. Каких только коллекций он не собирал в это время: и коллекцию картин, и коллекцию бриллиантов, и даже коллекцию панагий. Коллекции он собирал неумело, ловкие предприниматели обманывали его, как ребенка. Все “старинные” картины фламандских мастеров оказывались сплошь и рядом произведениями Толкучего рынка. Бриллианты оказывались стекляшками. Возраст “древних” панагий не превышал пятидесяти лет. Но он не хотел верить этому, страшно гордился своими коллекциями, по-детски радовался каждой находке.

Покупка собственного автомобиля (тогда собственные автомобили были редкостью) радовала его сердце. Он начал полнеть и сразу заметно постарел"
.

В 1941-ом Введенский уехал в эвакуацию в Ульяновск, и умер от паралича в 1946-ом.
Так закончился раскол.