?

Log in

No account? Create an account

Категория: литература

Посмотри, Господи

Посмотри, Господи, –
вот он я.
Не отворачивайся, послушай, Ты же
сам такого хотел, а так бы и рос поди
без Тебя: друзья,
шахматы, шашки, лыжи.
Ну а с Тобой - шапка кроличья вся в соплях,
кровь на коленке, локоть содран, в кармане
лотерейный билет, выигрыш - три рубля,
три рубля, Господи, - это такие мани.
Маме не снились, а мне - ну конечно да,
Ты же сам эти сны смотрел, помнишь в каком
-то сне была колокольня на острове, всюду вода,
жигули на причале, и рыжый мальчик в тумане.
Мама ищет: ну где ты, ну что ж это за дела?
Помчались в милицию, забежали даже в райком,
Объявление дали? – Нет, пока не дала.
Успокойся, мама. Послушай oh mummy, mummy.
Но мама всё бегает, вся в слезах,
а я в этом воздухе, словно жук в простокваше
барахтаюсь, а у меня на глазах
проплывают все рыбы мира - наши и не наши.
Вот рыба пила, рыба меч, рыба-кит,
рыба-министр, плывет барственно и счастливо,
За всей этой стаей сеть, в сети мертвые рыбаки,
с лицами цвета спелого чернослива.
Давай с нами, парень, – рявкнул какой-то сом.
Что тут стоять тупо и бить баклуши?
Не бойся, хороший, это всего лишь сон, –
мама нежно мне шепчет в уши.
Вот мы, Господи, все тут - черносливцы, счастливцы, я,
мама, сом, рыба-луна, муха в оконной раме.
Разбуди, нас, Господи, - мы же твоя семья,
как один – все в квадратике, в сепии на инстаграмме.

18 октября 2013

Метки:

Карточки Прохорова



Вообще, коллеги, завтра мы откроем большую открытую библиотеку, где все информагентства и СМИ совершенно свободно смогут скачивать нужные карточки в полиграфическом качестве. Фото @Egor Slizyak

Метки:

Hello, Долли!

По поводу Алениной отставки писать ничего не хочется. Просто вот вам интервью для Citizen K без купюр и редактуры.


Сочным апрельским утром 2002 года, я сидел в редакции “Независимой газеты” и строчил заметку. Это была, наверное, моя семнадцатая статья за три дня, глаза отвратительно слезились, а под ногтями притаились бациллы от бесконечного стучания по клавиатуре. “Боже, почему я задыхаюсь в этой грязной конуре и штампую бесконечные глупые рецензии? – подумал я. – Всюду уже написал, даже в журнал “Сериал”, вот только в Vogue ни разу”. Я произнес это словечко на разные лады, остановился на том, что “вог” мне нравится больше, чем “воуг”, отхлебнул грузинского чаю из битой чашки с сиренью, выглянул в окно. И тут раздался звонок. Можете мне не верить, но звонили из “Вога”. “Не хотите поработать с нами”,? – спросила какая-то девочка. “Очень хочу”. – “А когда можете прийти”? Я прикинул расстояние: из двери направо, потайным двором, через арку, мимо ФСБ на Рождественку и вот уже виден тот самый заветный “Меховой холодильник”, где находится редакция главного иллюстрированного ежемесячника мира. – Через 20 минут, – ответил я. В трубке почувствовалось напряжение: как это через 20 минут? Это почему так быстро? Потом девочка с кем-то пошепталась и томно пропела: “Ну, ладно, приходите, Алена сможет”. Через 20 минут я вошел в этот кабинет. В маленьком окне тепло краснели кремлевские звезды, на столе - стояла ваза с фруктми, в кресле, прикрытом шелковым платочком с надписью Vogue сидела женщина. “Напишете нам про Галю Тюнину”? – густым басом спросила она, пристально глядя на меня. “Конечно напишу”, – ответил я, снимая джинсовку. – “Dolce & Gabbana”? – спросила она, глядя не на куртку, а на биципсы. – “Guess”, – ответил я, поигрывая мышцами груди. “А не хотите у нас поработать”? – спросила она, переключившись на грудь. – “Могу выйти завтра”, – ответил я, одеваясь. С тех пор я заходил в этот кабинет сотни раз. Утром и вечером, в грозу и в слякоть, в компании и без, по делу и покурить, за повышением и с заявлением об уходе, когда она была там и когда она пила шампанское в тысячах верст от Москвы, всегда мне было там хорошо. Я знаю все в этих десяти метрах от порога до альбома Unseen Vogue, который я сам привез ей из Лондона и поставил на полку. Вот на приклееных к стене фотографиях она с Михалковым, с Лагерфельдом, с Бондарчуком. Вон внизу статья об ее деде - основателе ТАСС, а рядом стишок, написанный Высоцким на день рождения ее отца-хирурга: “...Видел сон я - во сне вам дала Нифертити, / Так старейте назад, дорогой”. Здесь, на месте прозрачного стула от Старка раньше было то самое кресло, стыдливо прикрытое шелковой промопродукцией испанского Vogue, а вот и знакомая ваза с фруктами. “Возьмите себе, ешьте. А мне надо с вами серьезно поговорить”.
Я узнаю этот заговорщицкий тон. “Ну ты где? Я уже внизу!”, - потому что нельзя было выходить вместе, чтобы никто не заподозрил сговор и не перепугался. “Зайди ко мне”, – это значило, что кто-то написал чудовищную дрянь и надо было тихо переписать. “Дверку закрой за собой”, - о! Тут начинались самые главные секреты. Кто уходит, кого увольняют, что происходит в кабинете генерального директора. Раньше, она еще любила в таких случаях громко включать музыку, по старой привычке, чтоб прослушка не сработала.
– Вашему Николаевичу, кажется не понравилась съемка.
– Да ладно. Я просил его мне прислать превьюшки, но он сказал, что карточки еще не готовы.
– Он врет, идите сюда.
Я обхожу стол, и встаю в привычную позу. За ее спиной, наклоняясь к монитору. На экране кровать в парижском “Ритце”, на ней она в каком-то фиолете.
– Ну как?
– По-моему, блядство.
– Сам ты блядство! Haute Couture!
Долецкая закуривает тоненькую сигарету. Раньше курила Vogue, теперь перешла на что-то полегче и наверное погаже.
– Ален, а вы знаете, что весь город говорит, что Vogue - с каждым годом все хуевей и хуевей? В принципе я тоже считаю, что называть текст про Алису Фрейндлих “67”, а про Кончаловского “Андрей Кончаловский” – это за гранью добра и зла.
– Примеры, которые вы привели относятся буквально к 19 веку.
– А сейчас у вас какой?
– А сейчас 20-й.
– Ален, уже 21-й на дворе 8 лет.
– Тем не менее. Это такая московская тема. Я даже рада, что люди считают, что журнал Vogue становится хуевей и хуевей.
– Это почему?
– Это потому, что у каждого должно быть свое мнение. Я же считаю, что журнал Vogue с каждым годом все лучше и лучше, все самостоятельней и самостоятельней. Какие у меня для этого понимания есть инструменты? Это во-первых рост тиража, во-вторых реакция читателей.
– Ну, то есть мы с разными читателями просто знакомы. Вам вообще не надоел этот журнал дурацкий за 10 лет?
– Мне надоело встречаться с неумными людьми. Слышать одинаковые предсказуемые иногда довольно скучные малопрофессиональные и поверхностные оценки. Мне надоели встречи с косностью, с трусостью, с ленью, с трусостью.
– Ален, вы мне все это говорите, а сами смотрите в редакционную комнату, набитую совершенно непонятными бессмысленными людьми. Кто все эти девочки в вашем журнале.
– Ну они все такие симпатяги.
– Покажите. Кто конкретно?
– Вот напротив меня.
– Давайте не трогать вашего персонального ассистента.
– Антон, как же не трогать-то? Так не честно. Она - продолжение моей левой руки. Она вместо меня берет телефон, она составляет мой график.
– А куда ж вы всех мужиков-то дели?
– А когда это тут были мужики?
– Ну пидорасов.
– А ну это другое дело. Ну, вот есть Саймон.
– Ну, а кроме него все ж нормальные ушли.
– Да и эти все замечательные. Ну когда другие дают просто две зарплаты, конечно уходят. Но мне приятно если мои люди, выросшие из моей крови, моей слюны делают качественные продукты. И вот еще одна вещь, которую я хочу вам честно сказать. Последние годы я ни на кого не обижаюсь, я огорчаюсь. Это наверное такой переход к мудрению.
– А помните с вами случился приступ в Париже, я вам позвонил в больницу и вы сказали, что вы очень помудрели?
– Да. Точно. У меня тогда резко упало давление. Я приехала в гостиницу, легла спать, и через два часа вскакиваю с сознанием, что у меня не написано завещание.
– Вы что думаете я поверю, что тогда вы думали не о себе, а о каком-то завещании?
– Да, поверьте. Но дело не в этом. Мы же о мудрении. Я поняла, что надо жить дозировано. Не надо делать каждый день отвал башки. Можно делать по понедельникам. А вот каждый день - не надо. Я научилась внимательней смотреть на какие-то вещи.
– Так все-таки вы в каком веке-то живете? Вы вообще активный интернет пользователь?
– Я пассивный интернет пользователь. Я конечно слежу за всем, что происходит здесь и сейчас. Меня все это очень увлекает. А! Я знаете что люблю? Личные странички. Когда я делала материал про Земфиру, я была увлечена очень ее сайтом.
– А почему у вас нет своего?
– Ну я ж не звезда!
–?
– Ну я ж не концертирую. Я концертирую журналом Vogue, который сейчас читает около полумиллиона читателей. Мне этого вполне достаточно.
– Вообще, слушайте. За эти 10 лет так сложилось, что вы и есть Vogue.
– Антон, ну это совершенно нормально. Вам-то уж точно известно, что главный редактор - это присутствия мнения, предпочтений, характера. Именно поэтому он называется главный редактор, а не редактор культуры или там красоты. Американский Vogue - это журнал Аны Винтур, французский – Карин Ройтфилд. Точка.
– А как вы вообще оказались в журнале “Vogue”? Почему вы, а не какая-нибудь там Эвелина?
– Я вас сейчас выгоню, вы плохо делали домашнюю работу.
– Я замечательно делал домашнюю работу. Как все это было? Кто вам позвонил, кто предложил?
– Первая мне позвонила Наташа Зингер, которая тогда была корреспондентом New-York Times в России и сказала: “Открывается Vogue”. Я говорю: “Ты с ума сошла. Этого не может быть”.
– Это было когда? Осенью 1997-го?
– Ага. И мне ведь было вдвойне обидно. Мне ж за 3 года до этого позвонила Мясникова и сказала: “Выходи ко мне замом, а потом сразу для тебя мы запускаем Vogue. И я как мусик пошла туда, сделал три аналитических обзора журнала Cosmopolitan в России, который тогда был очень американский. И все это было даже симпатично, потому что там сидели наши филфаковские девчонки. Но Vogue что-то все не появлялся и не появлялся.
– А Мясникова всем рассказывает, что она вас уволила.
– Я знаю. Ну каждый может рассказывать все, что хочет. То что мы не сошлись - это чистая правда. Я думаю, что это был такой глобальный missunderstanding. Я ж отличница. И все делала на все сто. И я думаю, что кто-то просто испугался за свое положение.
– А я вообще не понимаю, как вы этим стали заниматься. Почему вы-то? Зачем все звонили вам? Вы ж не были никогда известной модной журналисткой.
– Тогда давайте с самого начала. У нас в доме всегда читали книги и слушали музыку в консерватории. Я не видела телевизора, пока не вышла замуж за Льва Карахана.
– Лева испортил вам жизнь! Теперь у вас - вон - два телевизора.
– Погодите. Все это было так, пока папа не стал членом английской королевской медицинской академии. Из Англии он привез два журнала National Geografic и Vogue.
– Врете. Что на обложке было?
– Я вам точно могу сказать. На обложке National Geografic были совокупляющиеся львы, а на обложке Vogue была Иванн (???) с девятью огромными бусами на шее. И эта шея на полполосы - это была такая внутривенная инъекция мечты, которую ты даже не можешь поймать.
– А вам не приходило в голову задать своему отцу вопрос: а что это он вообще привез журнал Vogue.
– Да все очень просто. Он пошел в гости к такому же Станиславу Долецкому там. Ну понятно culture shock, все дела. А у профессора была жена.... Через железный занавес женщина передала привет женщине. А мы-то в это время из “Нового мира” Булгакова вырезали.
– Куда журнал-то делся?
– Ну, я ж девушка бурная.
– Вы променяли его на резинку?
– Я променяла его на свободу. Я ж в 17 лет ушла из дома к Карахану. Мы подали заявление в день моего восемнадцатилетия. Я ушла из профессорской шикарной трехкомнатной квартиры в Левину коммуналку.
– Зачем?
– Любовь.
Сейчас, подождите секунду.
Долецкая снимает трубку и начинает причитать по-английски:
Hi, gosh! Gosh! You got it, baby. That’s amazing. Genios. That’ll be perfect! Наконец, закрывая трубку, шепчет: Наоми Кэмбел.
7 лет назад, я б упал со стула, а сейчас: ну, очередная девушка русского богача. Ну, вот сам русский богач. Ну, сто пятнадцатый ужин в Vogue Cafe. “Это моя работа”, – скажет потом Долецкая, устало глядя в пол. Но по этой наигранной усталости будет ясно: “Все-таки это не только работа”.
– Так я все же не понял, как вы журналисткой вдруг заделались?
– Все, что со мной происходило очень точно повторяло происходившее со страной. Меня никогда не выпускали за границу. Я не была членом партии. Потом было предложение от КГБ посотрудничать.
– И что?
– Я отказалась.
– А все говорят, что вы даже до полковника дослужились.
– Никогда.
Это “никогда” сказано так серьезно, что заставляет усомниться в его правдивости.
– Вас вызывали на Лубянку?
– Нет эти люди приехали к нам в Университет и встречались со всеми, кто должен был работать переводчиком на Олимпиаде. Когда я поняла, что они из органов, я сказала им, что Родину я люблю, но мне не нравится их компания.
– Почему? Вон у вас же на стене висит “Вова - президент Аленки”. Вам же Путин всегда нравился.
– Ну у него же очень сексуальная походка. Вообще, погоди, дай дорасскажу. Они мне говорят: почему вы не хотите сотрудничать? А я им: вы мою бабушку сгноили в Гулаге, и из-за вас застрелился мой дедушка. Потом была вторая встреча и третья, а потом они мне вывалили всю мою биографию и сказали: “Ну про аспирантуру и диссертацию можете забыть”. А потом произошла удивительная история. Года через три я преводила какую-то встречу. И самому главному дяденьке так понравилось, как я это делала, что он говорит: “Следующие переговоры в Америке. Несите паспорт”. А я ему: “Мне заграницу выезжать запретил сам КГБ”, а он так посмеялся и сказал: “Несите паспорт”. И визу поставили незамедлительно.
– Ну то есть он был более важным чекистом.
– Ну да. В итоге мир оказался больше, чем филфак. Больше и интересней.
– А потом был Дебирс, и Эриксон, и Британский совет. Как вас в Vogue-то взяли?
– Я пришла на интевью к господину Ньюхаусу с несколькими концепциями развития журнала и со всеми альбомами, которые я выпускала в Деьирс и в Британском совете. Были жесткие телевизионные проекты. Все это вместе соединилось в одно красивое. В Vogue. Я просто люблю все красивое. Я вас-то на работу взяла не только за красивые слова.
– Ох, это известно. А вам приятно смотреть утром в зеркало?
– Я редко успеваю это делать. Очень нелюблю себя уставшей. Уставать нехорошо. А так приятно. Ну, девочка. Вот так я крутилась перед зеркалом во всех этих haute couture нарядах, и почувствовала себя - ой - девочой. Принцессой на горошине. И так мне все это не хотелось снимать.
– Что-то у вас даже какая-то интонация не своя появилась. Вообще вы периодически говорить стали иначе. Английский изменился. Раньше был такой словарь английской фонетики Александровой, а сейчас...
– Больше рок-н-ролл?
Верно. Слушайте, а как вы полтора года прообщались с Сергеем Вороновым?
С удовольствием. Знаете, что самое смешное. Аркадий Новиков готовил пельмени в том же ресторане, где Воронов играл. И когда мы начали общаться, все стали подходить ко мне и говорить: Так странно. А что странно? Все нормально. Талантливый, красивый, взрослый человек.
А сейчас что?
Пока мы расстались. Пока.

Ну, а не устали-то лабать все время? Может, пора сказать: “Я устала, я ухожу”? А что вы после Вога-то будете делать?
Ну что вы спрашиваете? Ну все меня спрашивают. Ну, может, буду отдыхать, может, пойду поконсультирую. Вообще, у меня большие планы на вторую половину жизни.
– А телек? Чего вы не пошли вместо Эвелины-то передачу вести?
– У меня не было уверенности, что этот формат, который хотел Костя он попадет в то, что я бы могла делать.
– Ну, вот теперь Эвелина звезда. Ее в Сочи на рынке узнают.
– Ну, вот именно. А мне вполне достаточно, что я в Vogue CAFE нормально пообедать не могу. Но вообще мне был бы очень интересен телевизионный проект. Только он должен быть мой.
– Ну, а что, завещание-то уже написали?
– Да нет же!
– А что вам вообще завещать? Что у вас есть?
– Ну, я вот люблю цацки, вы знаете. У меня есть письма, знаете, написанные не в жж, а пером на бумаге.
– И что? Вы их завещаете ЦГАЛИ? Институту мировой литературы?
– Почему, может быть найдется тонкий, понимающий человек, которому, это будет надо. Может, это будете вы?
Друзья,
мой заочный приятель Дмитрий Шлыков служит в Высшей школе журналистики, которая каким-то образом присобачилась к еще одной Высшей Школе, – экономики.

И вот эта самая ВШЖ, где работает Дмитрий, устраивает для всех желающих совершенно бесплатные экскурсии. Следующая – по зданию РИА "Новости" – начнётся 13 мая в 5 часов пополудни.

Здание это – довольно странный угрюмый куб на Зубовском бульваре, где при советской власти находилось Агентство Печати "Новости" – то же РИА, только в футляре. Какое-то время, лет 30 назад, там работала моя тётя, которая, возвращаясь домой, все время как-то мучилась и страдала. Так в этой жуткой пыточной редакции ей было плохо. Она вечно приносила домой какие-то никому ненужные рукописи про войну и через полчаса вычитки начинала истерически ржать: "Посмотрите, это писатели. Эти писатели пишут слово "истребитель" с буквой "я". Тётя очень переживала за неграмотных литераторов. Зато моя двоюродная сестра Эка была счастлива. Потому что каждое лето ее отправляли в пионерлагерь "Юнкор АПН" – куда-то под Звенигород. В этом лагере дети апээновцев издавали настоящую газету, которую печатал взрослый 20-х годов типографский станок, жутко вонявший свинцом и маслом. В этой газете Эка опубликовала единственную заметку в своей жизни. Она была о мальчике, который играл у костра и случайно опрокинул на себя какую-то внушительную ёмкость с керосином. Ну, мальчику случился, конечно, натуральный гитлеркапут с мучениями (детали были описаны Екатериной Теймуразовной довольно подробно), но дело было не в этом. А в том какие холодные и жестокосердные подростки окружали пылающего тинейджера. Такие холодные, что даже языки пламени, отрывавшиеся от пионерской кожицы, не могли растопить их ледяных сердец. Вся эта история была – разумеется – абсолютным фарсом, но главный редактор с умненьким подростковым личиком сказал: "Ставим", поправил пару слов и отослал в печать. Главного редактора звали Кирилл Клеймёнов. Сейчас он возглавляет информационную дирекцию 1 канала.

После 1991-го здание начали делить и сдавать по кусочкам. Там, например, находился знаменитый ристоран с "настоящей речной рыбой" "Три пескаря". А еще где-то сбоку в этом доме до сих пор живет фонд защиты гласности Алексея Кирилловича Симонова. Ну, короче, что я все болтаю? Это дико интересный зловещий дом с историей.

Ну, а кому-то наверняка будет полезно узнать про саму эту ВШЖ. Школу, между прочим, совсем неплохую.
Если самим не очень интересно, расскажите товарищам. Я же вам рассказал.

Вход свободный, по предварительной записи. Заявку вроде бы можно кинуть сюда http://hsemedia.ru/feedback.php
Укажите там свои имя и контакты (телефон и e-mail). Там, все-таки, по-прежнему пропускная система.

Подробности по телефону: (495) 771-32-41


Отчего-то не могу заснуть. Поэтому сижу на окне и фотографирую рассвет.
90-й сонет Шекспира в исполнении Аллы Борисовны вошел в альбом "Зеркало души" (1978). Мне кажется, - это был невероятно крутой, удивительный по звучанию и подбору композиций альбом. Пугачева была там такой Дженис Джоплин, только нашей любимой. Совсем нечужой. Мне было тогда почти 4 года, и я помню как в нашем дворе в Подольске люди по субботам выставляли в окна колонки проигрывателей. И наперебой из всех форточек улицы Комсомольской неслось "Приезжай хоть на денёк", "Дай счастья мне, а значит дай покоя", ну и, конечно, это:

И если скорбь сумею превозмочь,
Не наноси удара из засады,
Пусть долгая не разродится ночь
Тоскливым утром — утром без отрады.

Мой друг Сережа Евдокимов может вам кучу всего рассказать про образ Пугачевой, придуманный тогдашним ее мужем Александром Стефановичем. Про эту надрывность, эту искренность, эту – ту самую женщину, которая поет, что и стала в результате главной русской певицей XX века. А я же предлагаю вам просто сравнить (хоть и несравнимо это совсем) 2 исполнения 90-го сонета Шекспира. Этот, конечно, пугачевский.



А, вот это – Сергей Никитин.


Ну, и оригинал текста, который на русский блестяще перевел Маршак. Странно, что никто не исполнил его по-английски. Хотя бы, вон, на музыку того же Бориса Горбоноса, то есть, собственно, Аллы Борисовны.

Then hate me when thou wilt; if ever, now;
Now, while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss:
Ah, do not, when my heart hath 'scoped this sorrow,
Come in the rearward of a conquer'd woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.
If thou wilt leave me, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of fortune's might,
And other strains of woe, which now seem woe,
Compared with loss of thee will not seem so.

Стразики для Стасика


В коробке с кухонной утварью, макаронами и упругой ядрицей я обнаружил удивительную вещь – сборник стихов Станислава Пятрасовича Герулиса. Попросту говоря, – Стасика Пьехи. И с сегодняшнего дня – это выставочный экземпляр моего личного музея идиотизмов. Его уникальный экспонат. Шедевр. Я даже подумываю позвонить в Третьяковскую галерею и спросить номерок автослесаря, у которого они заказали гробик для рублевской Троицы. Хочу для Стасика такой же. Только со стразами, чтоб хоть как-то развеселить предмет культа. Ведь “Голый” – так называется этот труд – упакован в грустную обложку цвета отстающего в соцсоревновании домкома. Чем-то похожая бумага шла на скоросшиватели или на обертку, в которую (помните?) в подмосковных продуктовых пеленали пошехонский сыр. Такой был постиранный в коричневой акварели ватман с вкраплениями колкой неинтеллигентной щепы.
Как и всякая жертва Diabolus glamourus, я сперва пролистываю фолиант с конца. В журналах in the end обыкновенно припрятано самое увлекательное: гороскопы или смешные цитаты, а в книжках и-ва Vagrius, там раньше покоились с миром инициалы V-корректоров Жечкова и Лисовского. И, что вы думаете? Мне снова повезло. На последней странице – меж заголовка и штрих-кода – притаились слова благодарности.
Вот они: Свернуть )

Метки:

А еще г-жа Лучанинова подарила мне книгу бытописателя сказочного мира г-на Белякова "Шарманщик". Удивился двум вещам:
1. Упоительной, нарциссической практически необразованности автора, выдаваемой (ввиду вот этого комплекса Нарцисса) за шутку или же - напротив - за самобичевание. Дикое колическтво каких-то пошлых афоризмов, причем афоризмов чужих и незапоминающихся, вроде "Как упоительны в России фичера" или "Ген Италии". То есть такой Пелевин для Сыктывкара. Но Пелевин- вообще-то - талантливейший литератор, а тут человек, столько времени прработавший в Vogue, ну и - вообще - живущий на земле, искренне считает, что шардонне (он пишет с одним н) - красное вино. Понимаете?
2. Уникальной способности обосрать всех, кроме Алены. При этом - удивительно, - что именно Алена, которую как бы не обосрали вызывает симпатий меньше всего. Главная претензия г-на Белякова к бывшим сотрудникам в том, что они де совершенно не умеют писать. А Лучанинова, так - вообще - делает 100 грамматических ошибок в одном предложении. Товарищи, я был редактором Наташи. Заявляю - это не так. Но когда на следующей странице видишь, что Hermes пишется Herme, а Moet&Chandon называют Moet et Chandone, хочется автора просто-таки упоить этим брютом (который девочкам из Vogue адски надоел, потому что они любят полусладенькое. Где - интересно - он видел полусладенький Dom Perignon? Это ж не Абрау-Дюрсо "Юбилейное), так вот упоить этим брютом до смерти.
Короче. Долой графоманию!

Завтра у меня презентация книжки, а послезавтра с 10 утра и весь день я мало того, что делаю доклад на тему «Событийная коммуникация и коммуникативная политика компании при международных отношениях. Западные практики и российская действительность», так еще и веду первый день этой конференции «Event Profi. Событийный маркетинг 21 век». А я не написал ни слова. Боже, Боже, помоги.

Заметили сейчас с Куталовым совершенно потрясающий вихрь информационных потоков на рынке. Потоков, странным образом обтекающих людей непосредственно заинтересованных в них. Я, к примеру, позже всех узнал что Куталов aka kirill стал супервайзером Conde Net. Хотя кому как ни мне знать такую вот хрень в первую очередь. Или вот еще. Замечательная переписка в аське. Стучится мне некто. Вот, совершенно ничего не понятно про человека.
 
Sulfur ‎(20.05.2007 15:50):
Антон, добрый день!
Мне ваш номер аськи дал данила Антоновский и посоветовал вас как хорошего автора
Sulfur ‎(20.05.2007 15:51):
Хотел бы поговорить с вами о возможном сотрудничестве
Sulfur ‎(17:02):
You added Sulfur
krasovkin ‎(17:04):
ох, данила уже советует авторов. раньше я его советовал ускову
Sulfur ‎(17:05):
Добрый день
Время быстро бежит, спрессовано очень оно сейчас
krasovkin ‎(17:05):
бросьте. время - понятие дико условное. одним словом, что, кому, зачем и почем?
Sulfur ‎(17:06):
Журнал "Русская Жизнь", я зам. гл. редактора. Нужны хорошие авторы
krasovkin ‎(17:06):
русская жизнь это митьки ольшанского что ли?
Sulfur ‎(17:07):
ага
krasovkin ‎(17:10):
а ольшанский знает, что вы мне написали?
Sulfur ‎(17:10):
нет
а что, вы с ним в контрах?
krasovkin ‎(17:13):
в контрах - это что-то из фильма "любовь и голуби". а так - вполне себе в здоровом нейтралитете, я надеюсь. я рад, что у мити снова что-то получается, вместе с тем, мы все-таки в разных даже не идеологических мирах (хотя так и есть наверное), но главным образом социально-восприемственных. я люблю, чтоб красиво было. понимаете? этим отличались московские литературные еженедельники 1870-х от петербургских
Sulfur ‎(17:14):
 
:)
И что тут скажешь? Наверное точно пора в скит.
amalgin
Давненько не видел я эмигрантской прессы.
Принесли мне сегодня нью-йоркскую газету "Русский базар". Главный редактор: Наталья Шапиро. Редколлегия: Виталий Коротич (понятно), Георгий Вайнер (бывший "брат Вайнер"), художник Михаил Беломлинский. Колумнист - вот сюрприз! - бывший секретарь Союза писателей РСФСР (исключавший из СП авторов "Метрополя" и травивший Эдуарда Успенского за "безродного" Чебурашку) Анатолий Алексин.
Объем устрашающий: 80 полос, где половина тексты, а половина - реклама, плюс еще 76 полос только рекламы.

Обычно, когда такие газеты попадают в руки, углубляюсь в раздел частных объявлений, чтоб понять, чем они там дышат. Взятое наугад:

Умер Саша Щуплов

Я познакомился с ним году в 95-ом или 96-ом, когда пришел наниматься на работу в "Книжное обозрение". Щуплов посмотрел на меня оценивающе минуты две, а потом спросил: "А что это за колечко? Женат?". - Да, - ответил я. - Эх, вряд ли, вряд ли получится, - прошебуршал он. Так я и не стал литературным критиком. Сан Саныч Иванов написал как-то пародию на Щуплова. По-моему довольно смешную, но нынче, звучащую как-то иначе. Обоих нет уже.

Когда скошено и вылазит

У меня нахальством плечи скошены и зрачки вылазят из углов. Мне по средам снится критик Кожинов с толстой книгой «Тютчев и Щуплов». Сегодня я – болтун, задира, циник – земную тяжесть принял на плечо, и сам себе – и Лев Толстой, и Цыбин, и Мандельштам, и кто-то там еще. Александр Щуплов

Собрались вместе Лев Толстой и Цыбин, и Мандельштам, и кто-то там еще. И вроде бы никто из них не циник и все что нужно принял на плечо. – Вы кто такой? – у Цыбина Володи спросил Толстой. – Не знаю вас, мой друг, мы в свете не встречались раньше вроде... – А я Щуплов! – ответил Цыбин вдруг. Толстой застыл, сперва лишился слова, потом смутился и сказал: – Постой, не может быть, откуда два Щуплова? Ведь я Щуплов! – промолвил Лев Толстой. Стояли молча рядом два титана. – И я Щуплов! – кричали где-то там. И, чувствуя себя довольно странно: – И я Щуплов! – воскликнул Мандельштам. Вокруг теснилась публика, вздыхала, и кто-то молвил зло и тяжело: – На молодого циника-нахала, должно быть, вновь затмение нашло.

Евгений Винокуров

«Не гоже человеку быть едину»,—
угрюмо изречение гласит.
Надену плащ и кепку зло надвину
и выйду.
    Мелкий дождик моросит.

Да, правду книга древняя сказала!..
По черным лужам ухожу во тьму —
на шум трамвая и на свет вокзала,
лишь только б не остаться одному.

Profile

прищур
krasovkin
Антон Красовский
Facebook

Latest Month

Декабрь 2015
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Метки

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow