Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

прищур

Мир Виски

Я чего спрашивал про виски? Просто я понял, что никуда на Новый год не уеду, придется сидеть в лесу у каминчика и бухать с собачкой. Вот и подумал, что нужно заранее затариться, поскольку почему-то я не сделал этого в Duty Free. С другой стороны сейчас такие дьютики, знаете ли, что там ничего приличного, окромя гусей из стразов, и не купишь. Ну короче, воспользовался я советом Оксаны Папковой и Арины Холиной и пошел в "Мир виски". Это на Тверском бульваре, рядом с домом. На всякие пересечения Бухарестской и Будапештской, как предлагал Алешковский, я не поеду никогда. Ну то есть сперва я походил тут по "Ароматным мирам", "Бахетле", "Азбуке" и "Седьмому континенту" на Смоленке. Ну так походил - перебежками. От ужаса до драмы. Все-таки торговать вином стоимостью 10 евро по цене аэродрома как-то не очень. Ну а во все эти бутики винные я раньше почему-то никогда не заходил. Думал, что там как-то адски дорого и пафосно. Оказалось - это-то и была главная ошибка. Короче, удалось вынести 4 бутылки Lenoble (очень хорошего, много лучше, чем Moet) по цене 6475 руб. За 4 бутылки. Не за одну. То есть 1 бутылка стоит 2590, а 3 другие отдают в полцены. Для сравнения Бахетле торгует позапрошлогодней "Вдовой" за 4000. Но самый конечно парад распущенности - это совсем неужасный чилийский карменер по цене (ахтунг!) 190 руб/бутылка. 190!!! Я просто и не могу поэтому про это не рассказать. Товарищи, это самое дешевое качественное пойло в центре. То есть вы точно нигде дешевле и лучше не найдете.
190 рублей! Я до сих пор успокоиться не могу.
И еще очень круто: там дают пробовать. Ну не Бенромах 1949-го года, конечно (он стоит почти три миллиона рублей), а всякие новые опции. Я вот, допустим, даже успел уже наклюкаться.
Сперва, значит, дали мне попробовать односолодовой водки (!) Valt. Это дико странная штука, похожая на чачу. Делается из ячменя, только – видимо – не выдерживается ни в каких там тебе бочках из под хереса, а сразу же разливается по бутылкам. Выпил я значит ее, потом налили мне Penderyn, выдержанный в бочке мадейры. Это такие виски из Уэльса. Сказали, что мол там давно не делали, а сейчас снова начали. Короче пандерин этот на вкус, как арманьяк, с вискарной жесткостью. Очень вкусный. Тоже что-то в районе 2000. Но самое крутое - это торфяной Big Peat. Ужасно копченые, смешанные из четырех разных спиртов, дико крепкие зимние виски. Ну такие специально для дачи. Тоже – значит – завтра возьму.
Ну и адская совершенно поставка Old Malt. Бутылок 200 разных годов, спиртов, всяких островов и районов. Причем, что забавно, самый дешевый – например – 9-летние. Таких в мире было выпущено всего 300 бутылок. А стоят они что-то около 4000 рублей. Есть – конечно – полка с дико дорогим - 40-летним за 90 000 например, но в целом - 5-6-7 тысяч за 15-17-летний напиток - очень приятная цена. Ни в каких Duty Free такого вискаря просто не бывает. Это эксклюзивный товар.
Но самое большое открытие - 12-летний Glen Clyde, – его тоже дали попробовать. Это замес из разных спиртов, но на вкус, как хороший Single Malt. И цена - опять же внимание! - 1290 рублей за 0.7. В Бахетле сейчас видел Red Label, которым камин-то разжигать неприятно, за 1300.
Но и все равно - 190 рублей за карменер! 190!
прищур

Dewarist

Честно говоря, под конец моего – как тут говорят – дежурства не хотел никого грузить уже этими своими любимыми "вы все умрёте", "покайтесь", "ад не за горами". Хотелось просто, не заморачиваясь, подвести итоги года. Тем более, что я обнаружил у Олега kashin типовую анкетку.

Но вчера произошло две вещи, про которые я просто не могу не написать, уж если всю неделю мы говорили про негодяйство, жестокость и тупую агрессию. Про то, откуда эти вещи вообще берутся.

Дальше тут http://community.livejournal.com/dewarist/196709.html
прищур

Мороз и солнце

Самое смешное – это, конечно, все эти бесконечные посты про ад и ужасы мороза. "Ой, я вся, как капуста, но рожа-то, рожа замерзла". "Ах, как же выйти на улицу, там – говорят – даже Москва-река замерзла". "Боже, даже не представляю, как тут можно жить, верните лето".

Меж тем, на улице всего-то – 18. Совсем что ли страх потеряли?
прищур

Все против всех

Мне повезло. В последний день моего дежурства сама жизнь преподнесла мне, как сказал бы Дмитрий Анатольевич – кейс. Сайт ЕдРа сделал фотожабу из Доктора Лизы. Доктор Лиза совершенно справедливо отказалась дать этому самому сайту какой-то комментарий по поводу организации помощи погорельцам на том – видимо – основании, что в партии не состоит, а стало быть и к партийной политинформации отношения иметь не собирается.

Доктор Лиза как бы напомнила товарищам, что это партия прилагается к стране, а не наоборот – страна к их партии.

Такого невиданного оскорбления товарищи организаторы снести не смогли. Всей гурьбой они побежали к дизайнерам и там – на компьютере, на котором за пару дней можно нарисовать "Аватар", слепили это.

Часа два умельцы в фотошопе оттопыривали Доктору рот, потом еще три приклеивали туда ширинку. Гы-гы-гы. Как сказал бы кинокритик Васильев – ссачка.


Читать дальше на Dewarist http://community.livejournal.com/dewarist/157004.html
прищур

Hello, Долли!

По поводу Алениной отставки писать ничего не хочется. Просто вот вам интервью для Citizen K без купюр и редактуры.


Сочным апрельским утром 2002 года, я сидел в редакции “Независимой газеты” и строчил заметку. Это была, наверное, моя семнадцатая статья за три дня, глаза отвратительно слезились, а под ногтями притаились бациллы от бесконечного стучания по клавиатуре. “Боже, почему я задыхаюсь в этой грязной конуре и штампую бесконечные глупые рецензии? – подумал я. – Всюду уже написал, даже в журнал “Сериал”, вот только в Vogue ни разу”. Я произнес это словечко на разные лады, остановился на том, что “вог” мне нравится больше, чем “воуг”, отхлебнул грузинского чаю из битой чашки с сиренью, выглянул в окно. И тут раздался звонок. Можете мне не верить, но звонили из “Вога”. “Не хотите поработать с нами”,? – спросила какая-то девочка. “Очень хочу”. – “А когда можете прийти”? Я прикинул расстояние: из двери направо, потайным двором, через арку, мимо ФСБ на Рождественку и вот уже виден тот самый заветный “Меховой холодильник”, где находится редакция главного иллюстрированного ежемесячника мира. – Через 20 минут, – ответил я. В трубке почувствовалось напряжение: как это через 20 минут? Это почему так быстро? Потом девочка с кем-то пошепталась и томно пропела: “Ну, ладно, приходите, Алена сможет”. Через 20 минут я вошел в этот кабинет. В маленьком окне тепло краснели кремлевские звезды, на столе - стояла ваза с фруктми, в кресле, прикрытом шелковым платочком с надписью Vogue сидела женщина. “Напишете нам про Галю Тюнину”? – густым басом спросила она, пристально глядя на меня. “Конечно напишу”, – ответил я, снимая джинсовку. – “Dolce & Gabbana”? – спросила она, глядя не на куртку, а на биципсы. – “Guess”, – ответил я, поигрывая мышцами груди. “А не хотите у нас поработать”? – спросила она, переключившись на грудь. – “Могу выйти завтра”, – ответил я, одеваясь. С тех пор я заходил в этот кабинет сотни раз. Утром и вечером, в грозу и в слякоть, в компании и без, по делу и покурить, за повышением и с заявлением об уходе, когда она была там и когда она пила шампанское в тысячах верст от Москвы, всегда мне было там хорошо. Я знаю все в этих десяти метрах от порога до альбома Unseen Vogue, который я сам привез ей из Лондона и поставил на полку. Вот на приклееных к стене фотографиях она с Михалковым, с Лагерфельдом, с Бондарчуком. Вон внизу статья об ее деде - основателе ТАСС, а рядом стишок, написанный Высоцким на день рождения ее отца-хирурга: “...Видел сон я - во сне вам дала Нифертити, / Так старейте назад, дорогой”. Здесь, на месте прозрачного стула от Старка раньше было то самое кресло, стыдливо прикрытое шелковой промопродукцией испанского Vogue, а вот и знакомая ваза с фруктами. “Возьмите себе, ешьте. А мне надо с вами серьезно поговорить”.
Я узнаю этот заговорщицкий тон. “Ну ты где? Я уже внизу!”, - потому что нельзя было выходить вместе, чтобы никто не заподозрил сговор и не перепугался. “Зайди ко мне”, – это значило, что кто-то написал чудовищную дрянь и надо было тихо переписать. “Дверку закрой за собой”, - о! Тут начинались самые главные секреты. Кто уходит, кого увольняют, что происходит в кабинете генерального директора. Раньше, она еще любила в таких случаях громко включать музыку, по старой привычке, чтоб прослушка не сработала.
– Вашему Николаевичу, кажется не понравилась съемка.
– Да ладно. Я просил его мне прислать превьюшки, но он сказал, что карточки еще не готовы.
– Он врет, идите сюда.
Я обхожу стол, и встаю в привычную позу. За ее спиной, наклоняясь к монитору. На экране кровать в парижском “Ритце”, на ней она в каком-то фиолете.
– Ну как?
– По-моему, блядство.
– Сам ты блядство! Haute Couture!
Долецкая закуривает тоненькую сигарету. Раньше курила Vogue, теперь перешла на что-то полегче и наверное погаже.
– Ален, а вы знаете, что весь город говорит, что Vogue - с каждым годом все хуевей и хуевей? В принципе я тоже считаю, что называть текст про Алису Фрейндлих “67”, а про Кончаловского “Андрей Кончаловский” – это за гранью добра и зла.
– Примеры, которые вы привели относятся буквально к 19 веку.
– А сейчас у вас какой?
– А сейчас 20-й.
– Ален, уже 21-й на дворе 8 лет.
– Тем не менее. Это такая московская тема. Я даже рада, что люди считают, что журнал Vogue становится хуевей и хуевей.
– Это почему?
– Это потому, что у каждого должно быть свое мнение. Я же считаю, что журнал Vogue с каждым годом все лучше и лучше, все самостоятельней и самостоятельней. Какие у меня для этого понимания есть инструменты? Это во-первых рост тиража, во-вторых реакция читателей.
– Ну, то есть мы с разными читателями просто знакомы. Вам вообще не надоел этот журнал дурацкий за 10 лет?
– Мне надоело встречаться с неумными людьми. Слышать одинаковые предсказуемые иногда довольно скучные малопрофессиональные и поверхностные оценки. Мне надоели встречи с косностью, с трусостью, с ленью, с трусостью.
– Ален, вы мне все это говорите, а сами смотрите в редакционную комнату, набитую совершенно непонятными бессмысленными людьми. Кто все эти девочки в вашем журнале.
– Ну они все такие симпатяги.
– Покажите. Кто конкретно?
– Вот напротив меня.
– Давайте не трогать вашего персонального ассистента.
– Антон, как же не трогать-то? Так не честно. Она - продолжение моей левой руки. Она вместо меня берет телефон, она составляет мой график.
– А куда ж вы всех мужиков-то дели?
– А когда это тут были мужики?
– Ну пидорасов.
– А ну это другое дело. Ну, вот есть Саймон.
– Ну, а кроме него все ж нормальные ушли.
– Да и эти все замечательные. Ну когда другие дают просто две зарплаты, конечно уходят. Но мне приятно если мои люди, выросшие из моей крови, моей слюны делают качественные продукты. И вот еще одна вещь, которую я хочу вам честно сказать. Последние годы я ни на кого не обижаюсь, я огорчаюсь. Это наверное такой переход к мудрению.
– А помните с вами случился приступ в Париже, я вам позвонил в больницу и вы сказали, что вы очень помудрели?
– Да. Точно. У меня тогда резко упало давление. Я приехала в гостиницу, легла спать, и через два часа вскакиваю с сознанием, что у меня не написано завещание.
– Вы что думаете я поверю, что тогда вы думали не о себе, а о каком-то завещании?
– Да, поверьте. Но дело не в этом. Мы же о мудрении. Я поняла, что надо жить дозировано. Не надо делать каждый день отвал башки. Можно делать по понедельникам. А вот каждый день - не надо. Я научилась внимательней смотреть на какие-то вещи.
– Так все-таки вы в каком веке-то живете? Вы вообще активный интернет пользователь?
– Я пассивный интернет пользователь. Я конечно слежу за всем, что происходит здесь и сейчас. Меня все это очень увлекает. А! Я знаете что люблю? Личные странички. Когда я делала материал про Земфиру, я была увлечена очень ее сайтом.
– А почему у вас нет своего?
– Ну я ж не звезда!
–?
– Ну я ж не концертирую. Я концертирую журналом Vogue, который сейчас читает около полумиллиона читателей. Мне этого вполне достаточно.
– Вообще, слушайте. За эти 10 лет так сложилось, что вы и есть Vogue.
– Антон, ну это совершенно нормально. Вам-то уж точно известно, что главный редактор - это присутствия мнения, предпочтений, характера. Именно поэтому он называется главный редактор, а не редактор культуры или там красоты. Американский Vogue - это журнал Аны Винтур, французский – Карин Ройтфилд. Точка.
– А как вы вообще оказались в журнале “Vogue”? Почему вы, а не какая-нибудь там Эвелина?
– Я вас сейчас выгоню, вы плохо делали домашнюю работу.
– Я замечательно делал домашнюю работу. Как все это было? Кто вам позвонил, кто предложил?
– Первая мне позвонила Наташа Зингер, которая тогда была корреспондентом New-York Times в России и сказала: “Открывается Vogue”. Я говорю: “Ты с ума сошла. Этого не может быть”.
– Это было когда? Осенью 1997-го?
– Ага. И мне ведь было вдвойне обидно. Мне ж за 3 года до этого позвонила Мясникова и сказала: “Выходи ко мне замом, а потом сразу для тебя мы запускаем Vogue. И я как мусик пошла туда, сделал три аналитических обзора журнала Cosmopolitan в России, который тогда был очень американский. И все это было даже симпатично, потому что там сидели наши филфаковские девчонки. Но Vogue что-то все не появлялся и не появлялся.
– А Мясникова всем рассказывает, что она вас уволила.
– Я знаю. Ну каждый может рассказывать все, что хочет. То что мы не сошлись - это чистая правда. Я думаю, что это был такой глобальный missunderstanding. Я ж отличница. И все делала на все сто. И я думаю, что кто-то просто испугался за свое положение.
– А я вообще не понимаю, как вы этим стали заниматься. Почему вы-то? Зачем все звонили вам? Вы ж не были никогда известной модной журналисткой.
– Тогда давайте с самого начала. У нас в доме всегда читали книги и слушали музыку в консерватории. Я не видела телевизора, пока не вышла замуж за Льва Карахана.
– Лева испортил вам жизнь! Теперь у вас - вон - два телевизора.
– Погодите. Все это было так, пока папа не стал членом английской королевской медицинской академии. Из Англии он привез два журнала National Geografic и Vogue.
– Врете. Что на обложке было?
– Я вам точно могу сказать. На обложке National Geografic были совокупляющиеся львы, а на обложке Vogue была Иванн (???) с девятью огромными бусами на шее. И эта шея на полполосы - это была такая внутривенная инъекция мечты, которую ты даже не можешь поймать.
– А вам не приходило в голову задать своему отцу вопрос: а что это он вообще привез журнал Vogue.
– Да все очень просто. Он пошел в гости к такому же Станиславу Долецкому там. Ну понятно culture shock, все дела. А у профессора была жена.... Через железный занавес женщина передала привет женщине. А мы-то в это время из “Нового мира” Булгакова вырезали.
– Куда журнал-то делся?
– Ну, я ж девушка бурная.
– Вы променяли его на резинку?
– Я променяла его на свободу. Я ж в 17 лет ушла из дома к Карахану. Мы подали заявление в день моего восемнадцатилетия. Я ушла из профессорской шикарной трехкомнатной квартиры в Левину коммуналку.
– Зачем?
– Любовь.
Сейчас, подождите секунду.
Долецкая снимает трубку и начинает причитать по-английски:
Hi, gosh! Gosh! You got it, baby. That’s amazing. Genios. That’ll be perfect! Наконец, закрывая трубку, шепчет: Наоми Кэмбел.
7 лет назад, я б упал со стула, а сейчас: ну, очередная девушка русского богача. Ну, вот сам русский богач. Ну, сто пятнадцатый ужин в Vogue Cafe. “Это моя работа”, – скажет потом Долецкая, устало глядя в пол. Но по этой наигранной усталости будет ясно: “Все-таки это не только работа”.
– Так я все же не понял, как вы журналисткой вдруг заделались?
– Все, что со мной происходило очень точно повторяло происходившее со страной. Меня никогда не выпускали за границу. Я не была членом партии. Потом было предложение от КГБ посотрудничать.
– И что?
– Я отказалась.
– А все говорят, что вы даже до полковника дослужились.
– Никогда.
Это “никогда” сказано так серьезно, что заставляет усомниться в его правдивости.
– Вас вызывали на Лубянку?
– Нет эти люди приехали к нам в Университет и встречались со всеми, кто должен был работать переводчиком на Олимпиаде. Когда я поняла, что они из органов, я сказала им, что Родину я люблю, но мне не нравится их компания.
– Почему? Вон у вас же на стене висит “Вова - президент Аленки”. Вам же Путин всегда нравился.
– Ну у него же очень сексуальная походка. Вообще, погоди, дай дорасскажу. Они мне говорят: почему вы не хотите сотрудничать? А я им: вы мою бабушку сгноили в Гулаге, и из-за вас застрелился мой дедушка. Потом была вторая встреча и третья, а потом они мне вывалили всю мою биографию и сказали: “Ну про аспирантуру и диссертацию можете забыть”. А потом произошла удивительная история. Года через три я преводила какую-то встречу. И самому главному дяденьке так понравилось, как я это делала, что он говорит: “Следующие переговоры в Америке. Несите паспорт”. А я ему: “Мне заграницу выезжать запретил сам КГБ”, а он так посмеялся и сказал: “Несите паспорт”. И визу поставили незамедлительно.
– Ну то есть он был более важным чекистом.
– Ну да. В итоге мир оказался больше, чем филфак. Больше и интересней.
– А потом был Дебирс, и Эриксон, и Британский совет. Как вас в Vogue-то взяли?
– Я пришла на интевью к господину Ньюхаусу с несколькими концепциями развития журнала и со всеми альбомами, которые я выпускала в Деьирс и в Британском совете. Были жесткие телевизионные проекты. Все это вместе соединилось в одно красивое. В Vogue. Я просто люблю все красивое. Я вас-то на работу взяла не только за красивые слова.
– Ох, это известно. А вам приятно смотреть утром в зеркало?
– Я редко успеваю это делать. Очень нелюблю себя уставшей. Уставать нехорошо. А так приятно. Ну, девочка. Вот так я крутилась перед зеркалом во всех этих haute couture нарядах, и почувствовала себя - ой - девочой. Принцессой на горошине. И так мне все это не хотелось снимать.
– Что-то у вас даже какая-то интонация не своя появилась. Вообще вы периодически говорить стали иначе. Английский изменился. Раньше был такой словарь английской фонетики Александровой, а сейчас...
– Больше рок-н-ролл?
Верно. Слушайте, а как вы полтора года прообщались с Сергеем Вороновым?
С удовольствием. Знаете, что самое смешное. Аркадий Новиков готовил пельмени в том же ресторане, где Воронов играл. И когда мы начали общаться, все стали подходить ко мне и говорить: Так странно. А что странно? Все нормально. Талантливый, красивый, взрослый человек.
А сейчас что?
Пока мы расстались. Пока.

Ну, а не устали-то лабать все время? Может, пора сказать: “Я устала, я ухожу”? А что вы после Вога-то будете делать?
Ну что вы спрашиваете? Ну все меня спрашивают. Ну, может, буду отдыхать, может, пойду поконсультирую. Вообще, у меня большие планы на вторую половину жизни.
– А телек? Чего вы не пошли вместо Эвелины-то передачу вести?
– У меня не было уверенности, что этот формат, который хотел Костя он попадет в то, что я бы могла делать.
– Ну, вот теперь Эвелина звезда. Ее в Сочи на рынке узнают.
– Ну, вот именно. А мне вполне достаточно, что я в Vogue CAFE нормально пообедать не могу. Но вообще мне был бы очень интересен телевизионный проект. Только он должен быть мой.
– Ну, а что, завещание-то уже написали?
– Да нет же!
– А что вам вообще завещать? Что у вас есть?
– Ну, я вот люблю цацки, вы знаете. У меня есть письма, знаете, написанные не в жж, а пером на бумаге.
– И что? Вы их завещаете ЦГАЛИ? Институту мировой литературы?
– Почему, может быть найдется тонкий, понимающий человек, которому, это будет надо. Может, это будете вы?
прищур

Сижу – гляжу

Вечернее солнце погрузилось сразу во все окна Дома композиторов так, что он стал похож на большую солнечную батарею. И кажется, что этот дом, и эта улица, и весь этот город взмоют сейчас куда-то на орбиту, выше, к самому солнцу, чтоб уж окончательно слиться с ним, чтоб со всей дури врезаться в это жадное космическое счастье.
прищур

Ответ о. Ивана Охлобыстина

Милостью Божией произошло! Я получил ответ на свой запрос от Святейшего. Пока я снимаюсь в кино, я запрещен к священнослужению. Теперь я просто отец Иоанн, священник только по наименованию. Это бесконечно печально и столь же справедливо. Об этом мне первым по телефону сообщил добрый друг Владимир Легойда — председатель синодального, информационного отдела РПЦ МП, потом я съездил за самим письмом к заведующему канцелярией Московской Патриархии — протоиерею, отцу Владимиру Дивакову. Он выдал мне конверт с документом и пожелал терпения. Я, в свою очередь, извинился за то, что однажды имел бестактность в компании осудить его за темперамент. Добрый, на самом деле, измученный непосильной работой человек. Резолюцию получил накануне дня почитаемой мною Преподобной Ксении Петербуржской. Промыслительно. Накануне рукоположения, десять лет назад, я ездил на поклонение Преподобной в Санкт-Петербург.

Это правильно. Это своевременно. Это защитит авторитет Русской Православной Церкви от лишней критики в ее адрес, это поставит точку на так и неудавшемся эксперименте совмещения экрана и амвона, это успокоит смущающихся прихожан, это позволит «поднять детей на ноги».

Девять лет предстояния у Святого Престола — как светлый, детский сон, сквозь который меня протащил неумолимый житейский ураган. Вокруг завертелись шестеренки причинно-следственных связей, словно трясина увлекая меня на дно социальных обетов.

Обладая благодатью, переданной мне при рукоположении, я не имею права ею воспользоваться. Не имею права служить, венчать, крестить и исповедовать. Но я могу причащаться, могу исповедоваться, могу благословлять. И так — пока не закончатся договорные обязательства с киностудиями, пока не утихнет шумиха, пока меня не забудут. Или не устанут. Лично я от себя давно и смертельно устал.

Быстро ползут слухи.

Вот уже звонили из какой-то неизвестной, но очень «настоящей» христианской церкви. Стервятники хреновы. Объяснить не удалось, пришлось отключаться насильственно. Неймется им. Наивные люди, думают, что я им могу быть полезен. Я себе не могу, а им — извольте! И с какой стати!? Кто их уполномочивал? Есть Русская Православная Церковь! Больше ничего нет. Моя нынешняя ситуация это только подтверждает. Все несерьезно. От всего веет бутафорией и похмельным бредом.

Еще звонили из солидной политической ячейки. Чтобы не нагрубить, я сослался на желудочную инфекцию. Вот уж где люди далеки от всего земного! Только удалились они в другую сторону. Будет чем чертям заняться. Если черти не побрезгуют.

Милостью Божией произошло! Я получил ответ на свой запрос от Святейшего. Пока я снимаюсь в кино, я запрещен к священнослужению. Теперь я просто отец Иоанн, священник только по наименованию. Это бесконечно печально и столь же справедливо

Патриоты в полночь телеграфировали, про заговор «наверху» намекали. Еле успокоил. «Нет, — говорю, — заговора. Шесть детей есть, 48 жилых метров есть, а заговора нет. Кыш, пернатые!»

Либералы отметились — акцию протеста предлагали организовать. «Помилуй, Бог! Какую акцию? — испугался я. — И так чудом от анафемы увернулся, храни Господи отца нашего милосердного — Святейшего Патриарха Кирилла!»

Приходил гомункулус из рекламной компании, предлагал энергетический напиток рекламировать. Я его спрашиваю: «А чего не героин!?» Он отвечает: «Героин пока нельзя». Я ему: «Продолжайте работать в этом направлении. Чего мелочиться!?»

Собратья по служению руку пожали. Братья знают как это — под запретом. Некоторые тоже были. Советуют спиртное совсем из рациона исключить и минимизировать свободное время. Один батюшка из Сибири предложил у себя на зимовке пересидеть.

Друзья военные намекнули, что есть неплохие контракты на Кавказе. Потом вспомнили, что попам, даже «под запретом», нельзя, и подарили охотничий нож с выгравированной на клинке надписью «Не тот силен, кто никогда не плакал, а тот силен, кто падал и вставал». Все-таки военные умеют по существу выразиться.

Буду собирать силы во время падения — впереди съемки, заработки, известность и грустные глаза моей жены.
P.S. 2010 год. Россия. Москва. Я Иван Охлобыстин. Здравствуйте. Вернулся ненадолго. Все знаю, все уладим. Бюджет утвержден? Тогда начнем.
вокзал

Давняя переписка с редактором



Дорогой друг,

поскольку я не очень понимаю что такое концепция материала, как она пишется, а главное зачем она нужна в тех случаях, когда тему придумывает редакция, а не автор, да еще та редакция, сотрудничество с которой у этого автора не складывается с самого начала по всем статьям, редакция оставшаяся должной автору некоторое количество сотен долларов (о чем автор предпочитает не распространяться), редакция так и не удосужившаяся взглянуть на следующую сделанную автором по заказу самой этой редакции работу (об оплате которой автор даже и не мечтает). Так что я просто выдам тебе некий текст, свои мысли, соображения. Выдам тебе лично (в силу давнего знакомства и некоторой неловкости, которую я испытываю, однажды продинамив тебя с текстом). Выдам, будучи совершенно уверенным, что все равно из этого ничего не выйдет и наверное выйти не должно, поскольку я не являюсь выдающимся дорогостоящим и главным писателем или столь незаменимым и ценным сотрудником, как Сергей Полотовский, Сергей Алещенок, отец Иоанн Охлобыстин или – тем более – Заяц ПЦ. Это будут какие-то обрывки моих мыслей про Лизу, перемешанные с уже написанными мною абзацами постов в Живом Журнале.


Вот она сидит в этом глубоком подвале, который когда-то – лет 120 назад – был выстроен как цоколь. В те годы в таких помещениях жил всякий деклассированный сброд, вроде Пашки Миллионщикова, ибо уже тогда (когда дом еще не успевал врасти в землю) это было худшее жилье больших городов. Теперь под тяжестью шести дореволюционных этажей тут ежемесячно лопаются канализацилнные трубы, говно хлещет на пачки бинтов, памперсы для неподъемных больных, таблетки. Она сидит посреди этого (ибо денег на другое конечно нет) и все время разговаривает по телефонам. То с каким-то молдавским посольством (как отправить какого-нибудь Валерика обратно в Хынчешть), то с председателем Совета Федерации Мироновым (ему нужна поддержка блоггеров и он собирает их на Дмитровке), то с Ленкой из Минска, у которой только что умерла мама. Ленка нашла Глинку в жж (там ее нашли все ее больные) и теперь не дает покоя. Стоит лишь повестить трубку, начинаются смс:
– Только что похоронила маму. Иду по с кладбища. В одной руке лопата, в другой – лейка. Иду и рыдаю. Пытаюсь предстваить себя со строно, чтоб успокоиться, но начинаю плакать еще сильней. Такой вот я ебаный визуалист.
Прошел уже час, а Глинка все говорит с этой Леной, и она тоже начинает всхлипывать и вот они уже сидят по две стороны этого провода, две чужие женщины в двух чужих странах, и нет их родней. Нет.
Еще через час ей звонят из Киева. Там кто-то умирает. На этот последний вздох, на умирание она едет из любой точки планеты, спешит, успевает. И сейчас она покупает билет на ближайший самолет до Борисполя, чтоб часа через 4 оказаться в этой палате с дрожащей рукой в своих ладонях. Я не знаю точно зачем она это делает. Я даже не знаю зачем тогда – 8 лет назад – она уговорила какого-то киевского мэра построить этот хоспис. Между тем, если вы посмотрите фильм Погребижской (он есть у меня в блоге), вы увидите, что это какой-то совершенно прекрасный дом, похожий скорее на средьмашевский пансионат, нежели на больницу, специально построенную для умирания.
Такую же больницу она хочет открыть в Москве. Но не получаются. Не дают. Не хотят помогать. И все же...
История Глинки – это конечно не история маленькой большеглазой женщины, которая прожила всю жизнь в Америке, а потом вернулась сюда. Поселилась в шести комнатах на Страстном бульваре и принялась помогать умирающим и убогим. Это история воспитания добра. История о том, как один системно добрый человек, образуя свой собственный удобный ему мир, преображает вокруг себя целую кучу до того бессмысленного сброда. Люди, еще вчера прогонявшие бродяг из своего подъезда, сегодня каждую неделю по средам ездят кормить и лечить их на Павелецкий вокзал.

А бродяги это как правило неприятно. Их десятки, сотни. Они просят жрать, орут на перевязках, клянчат на водку. Они нюхают клей и что-то пускают по вене, засыпают в электричке Москва-Тула, чтоб окончательно проснуться в поезде Тула-Москва. У кого-то из них просто украли все деньги, и Фонд покупает им билет домой. Это значит, что Глинка вынимает из кармана тыщу: "Пойдешь с ним и купишь плацкарт до Пензы". Кто-то только что освободился, и ему попросту некуда ехать: квартира трижды продана, жены простыл и след, мать похоронена за оградой – по социалке. Кто-то вообще уже не понимает кто он, почему он до сих пор жив, и за что ему такая вот жизнь. Одна из них смотрела на меня и тихо бормотала:
– Это ведь не конец, правда? Все же еще может быть?
Может. Но – вряд ли.
Они – меньшинство не при параде. Для них не строят ночных клубов, не устраивают пикников на пароходиках, не кроят трусы. Когда они высовываются на улицу, их норовят – нет, не обойти, – убить. Все: менты, подростки, какие-то охамевшие ларечники. Сейчас наступает лето, и это значит, что по электричкам пойдут банды озверевших тинейджеров с бейсбольными битами. Тинейджеры бейсбола не видели никогда, биты им нужны только, чтоб вышибать мозги бродягам.
А еще в жару на помойке по-другому портятся продукты. Они не просто протухают, они превращаются в бездонную чашечку Петри. Скоро найдется все – в этих вчерашних бигмаках и куриных костях: и дизентерия, и ботулизм, и просто – трупный или крысиный яды.
Вот почему большая часть тех, кого вы увидите на карточках лето не переживет.
Осенью будут другие. Они тоже приползут голодные и больные, полуживые, вечно пьяные и совсем еще молодые. Почти такие же. Почти.

Ну какая тебе нужна еще концепция? Я думаю что это должен быть репортаж. Я и так с ней часто, но тут готов просто неотлучно провести неделю. Снимать я худо-бедно умею сам. Карточки, которые висят у вас на сайте, как иллюстрация к ее лекции – мои, только сняты на мыльницу.
Вот вам еще ссылки на 2 фильма, которые были о ней. Может быть у кого-то найдется время их посмотреть.
Один сняла Лена Погребижская для РЕН-ТВ
другой – Ольга Маурина
он получил несколько призов.

Спасибо,
до встречи в любом случае
Антон


Ответ: Мне кажется, тут есть и тема, и сюжет, и главная героиня, но мне не нужна распечатка твоего жж, а именно внятный план, как эта статья будет устроена. Про что эта статья будет? Что нового по сравнению с другими публикациями на эту тему ты можешь мне открыть и поведать?