?

Log in

No account? Create an account

Категория: музыка

Hello, Долли!

По поводу Алениной отставки писать ничего не хочется. Просто вот вам интервью для Citizen K без купюр и редактуры.


Сочным апрельским утром 2002 года, я сидел в редакции “Независимой газеты” и строчил заметку. Это была, наверное, моя семнадцатая статья за три дня, глаза отвратительно слезились, а под ногтями притаились бациллы от бесконечного стучания по клавиатуре. “Боже, почему я задыхаюсь в этой грязной конуре и штампую бесконечные глупые рецензии? – подумал я. – Всюду уже написал, даже в журнал “Сериал”, вот только в Vogue ни разу”. Я произнес это словечко на разные лады, остановился на том, что “вог” мне нравится больше, чем “воуг”, отхлебнул грузинского чаю из битой чашки с сиренью, выглянул в окно. И тут раздался звонок. Можете мне не верить, но звонили из “Вога”. “Не хотите поработать с нами”,? – спросила какая-то девочка. “Очень хочу”. – “А когда можете прийти”? Я прикинул расстояние: из двери направо, потайным двором, через арку, мимо ФСБ на Рождественку и вот уже виден тот самый заветный “Меховой холодильник”, где находится редакция главного иллюстрированного ежемесячника мира. – Через 20 минут, – ответил я. В трубке почувствовалось напряжение: как это через 20 минут? Это почему так быстро? Потом девочка с кем-то пошепталась и томно пропела: “Ну, ладно, приходите, Алена сможет”. Через 20 минут я вошел в этот кабинет. В маленьком окне тепло краснели кремлевские звезды, на столе - стояла ваза с фруктми, в кресле, прикрытом шелковым платочком с надписью Vogue сидела женщина. “Напишете нам про Галю Тюнину”? – густым басом спросила она, пристально глядя на меня. “Конечно напишу”, – ответил я, снимая джинсовку. – “Dolce & Gabbana”? – спросила она, глядя не на куртку, а на биципсы. – “Guess”, – ответил я, поигрывая мышцами груди. “А не хотите у нас поработать”? – спросила она, переключившись на грудь. – “Могу выйти завтра”, – ответил я, одеваясь. С тех пор я заходил в этот кабинет сотни раз. Утром и вечером, в грозу и в слякоть, в компании и без, по делу и покурить, за повышением и с заявлением об уходе, когда она была там и когда она пила шампанское в тысячах верст от Москвы, всегда мне было там хорошо. Я знаю все в этих десяти метрах от порога до альбома Unseen Vogue, который я сам привез ей из Лондона и поставил на полку. Вот на приклееных к стене фотографиях она с Михалковым, с Лагерфельдом, с Бондарчуком. Вон внизу статья об ее деде - основателе ТАСС, а рядом стишок, написанный Высоцким на день рождения ее отца-хирурга: “...Видел сон я - во сне вам дала Нифертити, / Так старейте назад, дорогой”. Здесь, на месте прозрачного стула от Старка раньше было то самое кресло, стыдливо прикрытое шелковой промопродукцией испанского Vogue, а вот и знакомая ваза с фруктами. “Возьмите себе, ешьте. А мне надо с вами серьезно поговорить”.
Я узнаю этот заговорщицкий тон. “Ну ты где? Я уже внизу!”, - потому что нельзя было выходить вместе, чтобы никто не заподозрил сговор и не перепугался. “Зайди ко мне”, – это значило, что кто-то написал чудовищную дрянь и надо было тихо переписать. “Дверку закрой за собой”, - о! Тут начинались самые главные секреты. Кто уходит, кого увольняют, что происходит в кабинете генерального директора. Раньше, она еще любила в таких случаях громко включать музыку, по старой привычке, чтоб прослушка не сработала.
– Вашему Николаевичу, кажется не понравилась съемка.
– Да ладно. Я просил его мне прислать превьюшки, но он сказал, что карточки еще не готовы.
– Он врет, идите сюда.
Я обхожу стол, и встаю в привычную позу. За ее спиной, наклоняясь к монитору. На экране кровать в парижском “Ритце”, на ней она в каком-то фиолете.
– Ну как?
– По-моему, блядство.
– Сам ты блядство! Haute Couture!
Долецкая закуривает тоненькую сигарету. Раньше курила Vogue, теперь перешла на что-то полегче и наверное погаже.
– Ален, а вы знаете, что весь город говорит, что Vogue - с каждым годом все хуевей и хуевей? В принципе я тоже считаю, что называть текст про Алису Фрейндлих “67”, а про Кончаловского “Андрей Кончаловский” – это за гранью добра и зла.
– Примеры, которые вы привели относятся буквально к 19 веку.
– А сейчас у вас какой?
– А сейчас 20-й.
– Ален, уже 21-й на дворе 8 лет.
– Тем не менее. Это такая московская тема. Я даже рада, что люди считают, что журнал Vogue становится хуевей и хуевей.
– Это почему?
– Это потому, что у каждого должно быть свое мнение. Я же считаю, что журнал Vogue с каждым годом все лучше и лучше, все самостоятельней и самостоятельней. Какие у меня для этого понимания есть инструменты? Это во-первых рост тиража, во-вторых реакция читателей.
– Ну, то есть мы с разными читателями просто знакомы. Вам вообще не надоел этот журнал дурацкий за 10 лет?
– Мне надоело встречаться с неумными людьми. Слышать одинаковые предсказуемые иногда довольно скучные малопрофессиональные и поверхностные оценки. Мне надоели встречи с косностью, с трусостью, с ленью, с трусостью.
– Ален, вы мне все это говорите, а сами смотрите в редакционную комнату, набитую совершенно непонятными бессмысленными людьми. Кто все эти девочки в вашем журнале.
– Ну они все такие симпатяги.
– Покажите. Кто конкретно?
– Вот напротив меня.
– Давайте не трогать вашего персонального ассистента.
– Антон, как же не трогать-то? Так не честно. Она - продолжение моей левой руки. Она вместо меня берет телефон, она составляет мой график.
– А куда ж вы всех мужиков-то дели?
– А когда это тут были мужики?
– Ну пидорасов.
– А ну это другое дело. Ну, вот есть Саймон.
– Ну, а кроме него все ж нормальные ушли.
– Да и эти все замечательные. Ну когда другие дают просто две зарплаты, конечно уходят. Но мне приятно если мои люди, выросшие из моей крови, моей слюны делают качественные продукты. И вот еще одна вещь, которую я хочу вам честно сказать. Последние годы я ни на кого не обижаюсь, я огорчаюсь. Это наверное такой переход к мудрению.
– А помните с вами случился приступ в Париже, я вам позвонил в больницу и вы сказали, что вы очень помудрели?
– Да. Точно. У меня тогда резко упало давление. Я приехала в гостиницу, легла спать, и через два часа вскакиваю с сознанием, что у меня не написано завещание.
– Вы что думаете я поверю, что тогда вы думали не о себе, а о каком-то завещании?
– Да, поверьте. Но дело не в этом. Мы же о мудрении. Я поняла, что надо жить дозировано. Не надо делать каждый день отвал башки. Можно делать по понедельникам. А вот каждый день - не надо. Я научилась внимательней смотреть на какие-то вещи.
– Так все-таки вы в каком веке-то живете? Вы вообще активный интернет пользователь?
– Я пассивный интернет пользователь. Я конечно слежу за всем, что происходит здесь и сейчас. Меня все это очень увлекает. А! Я знаете что люблю? Личные странички. Когда я делала материал про Земфиру, я была увлечена очень ее сайтом.
– А почему у вас нет своего?
– Ну я ж не звезда!
–?
– Ну я ж не концертирую. Я концертирую журналом Vogue, который сейчас читает около полумиллиона читателей. Мне этого вполне достаточно.
– Вообще, слушайте. За эти 10 лет так сложилось, что вы и есть Vogue.
– Антон, ну это совершенно нормально. Вам-то уж точно известно, что главный редактор - это присутствия мнения, предпочтений, характера. Именно поэтому он называется главный редактор, а не редактор культуры или там красоты. Американский Vogue - это журнал Аны Винтур, французский – Карин Ройтфилд. Точка.
– А как вы вообще оказались в журнале “Vogue”? Почему вы, а не какая-нибудь там Эвелина?
– Я вас сейчас выгоню, вы плохо делали домашнюю работу.
– Я замечательно делал домашнюю работу. Как все это было? Кто вам позвонил, кто предложил?
– Первая мне позвонила Наташа Зингер, которая тогда была корреспондентом New-York Times в России и сказала: “Открывается Vogue”. Я говорю: “Ты с ума сошла. Этого не может быть”.
– Это было когда? Осенью 1997-го?
– Ага. И мне ведь было вдвойне обидно. Мне ж за 3 года до этого позвонила Мясникова и сказала: “Выходи ко мне замом, а потом сразу для тебя мы запускаем Vogue. И я как мусик пошла туда, сделал три аналитических обзора журнала Cosmopolitan в России, который тогда был очень американский. И все это было даже симпатично, потому что там сидели наши филфаковские девчонки. Но Vogue что-то все не появлялся и не появлялся.
– А Мясникова всем рассказывает, что она вас уволила.
– Я знаю. Ну каждый может рассказывать все, что хочет. То что мы не сошлись - это чистая правда. Я думаю, что это был такой глобальный missunderstanding. Я ж отличница. И все делала на все сто. И я думаю, что кто-то просто испугался за свое положение.
– А я вообще не понимаю, как вы этим стали заниматься. Почему вы-то? Зачем все звонили вам? Вы ж не были никогда известной модной журналисткой.
– Тогда давайте с самого начала. У нас в доме всегда читали книги и слушали музыку в консерватории. Я не видела телевизора, пока не вышла замуж за Льва Карахана.
– Лева испортил вам жизнь! Теперь у вас - вон - два телевизора.
– Погодите. Все это было так, пока папа не стал членом английской королевской медицинской академии. Из Англии он привез два журнала National Geografic и Vogue.
– Врете. Что на обложке было?
– Я вам точно могу сказать. На обложке National Geografic были совокупляющиеся львы, а на обложке Vogue была Иванн (???) с девятью огромными бусами на шее. И эта шея на полполосы - это была такая внутривенная инъекция мечты, которую ты даже не можешь поймать.
– А вам не приходило в голову задать своему отцу вопрос: а что это он вообще привез журнал Vogue.
– Да все очень просто. Он пошел в гости к такому же Станиславу Долецкому там. Ну понятно culture shock, все дела. А у профессора была жена.... Через железный занавес женщина передала привет женщине. А мы-то в это время из “Нового мира” Булгакова вырезали.
– Куда журнал-то делся?
– Ну, я ж девушка бурная.
– Вы променяли его на резинку?
– Я променяла его на свободу. Я ж в 17 лет ушла из дома к Карахану. Мы подали заявление в день моего восемнадцатилетия. Я ушла из профессорской шикарной трехкомнатной квартиры в Левину коммуналку.
– Зачем?
– Любовь.
Сейчас, подождите секунду.
Долецкая снимает трубку и начинает причитать по-английски:
Hi, gosh! Gosh! You got it, baby. That’s amazing. Genios. That’ll be perfect! Наконец, закрывая трубку, шепчет: Наоми Кэмбел.
7 лет назад, я б упал со стула, а сейчас: ну, очередная девушка русского богача. Ну, вот сам русский богач. Ну, сто пятнадцатый ужин в Vogue Cafe. “Это моя работа”, – скажет потом Долецкая, устало глядя в пол. Но по этой наигранной усталости будет ясно: “Все-таки это не только работа”.
– Так я все же не понял, как вы журналисткой вдруг заделались?
– Все, что со мной происходило очень точно повторяло происходившее со страной. Меня никогда не выпускали за границу. Я не была членом партии. Потом было предложение от КГБ посотрудничать.
– И что?
– Я отказалась.
– А все говорят, что вы даже до полковника дослужились.
– Никогда.
Это “никогда” сказано так серьезно, что заставляет усомниться в его правдивости.
– Вас вызывали на Лубянку?
– Нет эти люди приехали к нам в Университет и встречались со всеми, кто должен был работать переводчиком на Олимпиаде. Когда я поняла, что они из органов, я сказала им, что Родину я люблю, но мне не нравится их компания.
– Почему? Вон у вас же на стене висит “Вова - президент Аленки”. Вам же Путин всегда нравился.
– Ну у него же очень сексуальная походка. Вообще, погоди, дай дорасскажу. Они мне говорят: почему вы не хотите сотрудничать? А я им: вы мою бабушку сгноили в Гулаге, и из-за вас застрелился мой дедушка. Потом была вторая встреча и третья, а потом они мне вывалили всю мою биографию и сказали: “Ну про аспирантуру и диссертацию можете забыть”. А потом произошла удивительная история. Года через три я преводила какую-то встречу. И самому главному дяденьке так понравилось, как я это делала, что он говорит: “Следующие переговоры в Америке. Несите паспорт”. А я ему: “Мне заграницу выезжать запретил сам КГБ”, а он так посмеялся и сказал: “Несите паспорт”. И визу поставили незамедлительно.
– Ну то есть он был более важным чекистом.
– Ну да. В итоге мир оказался больше, чем филфак. Больше и интересней.
– А потом был Дебирс, и Эриксон, и Британский совет. Как вас в Vogue-то взяли?
– Я пришла на интевью к господину Ньюхаусу с несколькими концепциями развития журнала и со всеми альбомами, которые я выпускала в Деьирс и в Британском совете. Были жесткие телевизионные проекты. Все это вместе соединилось в одно красивое. В Vogue. Я просто люблю все красивое. Я вас-то на работу взяла не только за красивые слова.
– Ох, это известно. А вам приятно смотреть утром в зеркало?
– Я редко успеваю это делать. Очень нелюблю себя уставшей. Уставать нехорошо. А так приятно. Ну, девочка. Вот так я крутилась перед зеркалом во всех этих haute couture нарядах, и почувствовала себя - ой - девочой. Принцессой на горошине. И так мне все это не хотелось снимать.
– Что-то у вас даже какая-то интонация не своя появилась. Вообще вы периодически говорить стали иначе. Английский изменился. Раньше был такой словарь английской фонетики Александровой, а сейчас...
– Больше рок-н-ролл?
Верно. Слушайте, а как вы полтора года прообщались с Сергеем Вороновым?
С удовольствием. Знаете, что самое смешное. Аркадий Новиков готовил пельмени в том же ресторане, где Воронов играл. И когда мы начали общаться, все стали подходить ко мне и говорить: Так странно. А что странно? Все нормально. Талантливый, красивый, взрослый человек.
А сейчас что?
Пока мы расстались. Пока.

Ну, а не устали-то лабать все время? Может, пора сказать: “Я устала, я ухожу”? А что вы после Вога-то будете делать?
Ну что вы спрашиваете? Ну все меня спрашивают. Ну, может, буду отдыхать, может, пойду поконсультирую. Вообще, у меня большие планы на вторую половину жизни.
– А телек? Чего вы не пошли вместо Эвелины-то передачу вести?
– У меня не было уверенности, что этот формат, который хотел Костя он попадет в то, что я бы могла делать.
– Ну, вот теперь Эвелина звезда. Ее в Сочи на рынке узнают.
– Ну, вот именно. А мне вполне достаточно, что я в Vogue CAFE нормально пообедать не могу. Но вообще мне был бы очень интересен телевизионный проект. Только он должен быть мой.
– Ну, а что, завещание-то уже написали?
– Да нет же!
– А что вам вообще завещать? Что у вас есть?
– Ну, я вот люблю цацки, вы знаете. У меня есть письма, знаете, написанные не в жж, а пером на бумаге.
– И что? Вы их завещаете ЦГАЛИ? Институту мировой литературы?
– Почему, может быть найдется тонкий, понимающий человек, которому, это будет надо. Может, это будете вы?

Palm Sunday



Вот Гена пишет , что вчера в Каннах зал стоя аплодировал 20 минут. И это дико круто. Идите вы все в жопу, а я лично буду рад, когда (вот специально не пишу "если") "Предстояние" сегодня получит один из призов. Дико рад. Потому что мне, во-первых фильм – понравился (и еще раз – идите в жопу), а во-вторых мне искренне, давно и глубоко симпатичен Никита Сергеевич (и тут идите в жопу в третий раз). Я вообще считаю, что он – наш – русский – король рок-н-ролла, со своими этими бесконечными золотыми цацками и тумаками каким-то хулиганам. И это, как мы знаем, – многое объясняет. Я бы тоже, кстати, если б в меня яйцом кинули или помидором, с радостью бы этому кидальщику засветил бы по его собственным помидорам.

Говорят, что после пресс-показа в Каннах, Михалков встречал выходящих из зала словами: "Ну, теперь ты понимаешь, что это пальма? Что это, блять, пальма?"

Я – лично – очень хорошо это понимаю. Даже, если ничего и не дадут.

UPDATE

О! Ольга Б. удалила меня из френдов! На правильном пути, товарищи.

Гимн для немых



А вот у меня такой новогодний вопрос возник к популярной блоггерше t_yumasheva. Вот, скажите мне как это Вам, Вашему "папе", "Толе", "Саше", "Вале", ну и вообще всей немыслимо креативной удивительной команде молодости Вашей не пришло за 10 лет в голову, что хорошо бы заказать стишки к гимну-то? Когда я ем, я – глух и нем?

Вчера в машине

– Ну, ты видела Пугачеву у Малахова? Ведь после передачи всем понятно, что у этих баб надо не ребенка отнимать, а всё. Просто всё.
– Да, Пугачева же – просто гриб.
– Не просто, не просто. Чайный гриб.
– То есть это про нее песня "Роза чайная"?

Вам!



Еще карточки с вокзалаСвернуть )

Мне навстречу шел мужик в сером костюме. Так раньше выглядели мясники на первомайской демонстрации. Мужик был пьян и тупо-серьезен.
– Вы их что, лечите? – он кивнул на группу в синих халатах в темени парка.
– Да, мы их лечим, – ответил я.
– Спасибо, блядь. Значит они опять будут у нас срать и грабить. Мужик покачивался, но шел довольно быстро. Подойдя к трамвайной остановке, он ударил ногой по пивной бутылке. Бутылка разбилась.

На прошлой неделе я обнаружил в лифте огромную кучу говна. Было утро, но все уже аппетитно растеклось по полу и невыносимо воняло. Значит насрали ночью. На Знаменке я живу год, но бродяг здесь не видал никогда. Им тут просто неоткуда взяться: слева Кремль, справа – Генеральный штаб. Зато рядом с моим домом – Ритм & Блюз Кафе, где по ночам толпятся тысячи бирюлевских тинейджеров, косящих под каких-то своих тимати и прочую шантрапу.

Второпях я подумал: "Если к моему возвращению не уберут, я – сам. Заодно и проверю соседей".
Я вернулся к 11 вечера. Говно лежало на том же месте, только пахло уже на весь подъезд. Я вошел в квартиру, налил ведро воды, засыпал туда хлорки и вышел на лестничную клетку. По ступенькам, тяжело дыша (я живу на 7-ом этаже в доме с 4-х метровыми потолками), поднимались какие-то молодые люди.
– Не заходите туда, – сказал мне парень, увидев, что я жму на кнопку. – Там такое!
– Я знаю. знаю, – ответил я.
Но я не знал. Пока я ходил за тряпкой, кто-то взял кусок говна и размазал его о стенки лифта.

Сегодня я возвращался с вокзала. Там, не знаю как, я потянул поясничную мышцу. Надеюсь, что именно потянул и именно мышцу, а не что-то хуже. Я вышел из лифта и увидел, что кто-то отодрал от двери моих смешных улыбающихся деревянных кошек с надписью Welcome. К двери они были прибиты гвоздями, и я вез их с Бали. Специально, чтобы улыбаться им в ответ. Сегодня кто-то отковырял их вместе с гвоздями, оставив мне на память лишь следы от этих гвоздей. Этот кто-то очевидно не бродяга, ибо он точно расчитывает повесить моих котов над своим толчком или – может – подарить телочке или теще.

Когда я вошел домой, то еле добежал до унитаза. Меня наконец вырвало. То ли от боли, то ли от омерзения.

Ну и как всегда напоминаю вам адрес фонда, куда можно принести для бродяг всякие шмотки, лекарства и просто прийти в пятницу посидеть-поговорить: Пятницкая улица, дом 17/4, стр. 1. Телефон - 589-77-92

Короткий номер для смс-пожертвований 1005 с текстом: ДЛ. Стоит смска 90 р. без налога.

Блог Елизаветы Петровны Глинки вам известен – doctor_liza




90-й сонет Шекспира в исполнении Аллы Борисовны вошел в альбом "Зеркало души" (1978). Мне кажется, - это был невероятно крутой, удивительный по звучанию и подбору композиций альбом. Пугачева была там такой Дженис Джоплин, только нашей любимой. Совсем нечужой. Мне было тогда почти 4 года, и я помню как в нашем дворе в Подольске люди по субботам выставляли в окна колонки проигрывателей. И наперебой из всех форточек улицы Комсомольской неслось "Приезжай хоть на денёк", "Дай счастья мне, а значит дай покоя", ну и, конечно, это:

И если скорбь сумею превозмочь,
Не наноси удара из засады,
Пусть долгая не разродится ночь
Тоскливым утром — утром без отрады.

Мой друг Сережа Евдокимов может вам кучу всего рассказать про образ Пугачевой, придуманный тогдашним ее мужем Александром Стефановичем. Про эту надрывность, эту искренность, эту – ту самую женщину, которая поет, что и стала в результате главной русской певицей XX века. А я же предлагаю вам просто сравнить (хоть и несравнимо это совсем) 2 исполнения 90-го сонета Шекспира. Этот, конечно, пугачевский.



А, вот это – Сергей Никитин.


Ну, и оригинал текста, который на русский блестяще перевел Маршак. Странно, что никто не исполнил его по-английски. Хотя бы, вон, на музыку того же Бориса Горбоноса, то есть, собственно, Аллы Борисовны.

Then hate me when thou wilt; if ever, now;
Now, while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss:
Ah, do not, when my heart hath 'scoped this sorrow,
Come in the rearward of a conquer'd woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.
If thou wilt leave me, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of fortune's might,
And other strains of woe, which now seem woe,
Compared with loss of thee will not seem so.

Подавился мацой

А-а-а!

Сегодня я узнал! Виктор Цой уже УМЕР!!
Я никогда не думал что он умер! думал что он живет и сейчас же часто поёт в России...... НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!

мои русские друзья часто говорят "я люблю Виктор Цой, КИНО и его песни горос.", "как тебе? он полно азиаты, понравится?".ага, мне нравиться, его горос личный, хорошо понимаю, и в России часто слушает песни кина, в Японии же если я слушаю русской радио то его горос бывает.

почему я думал что он живет.... мгггг, боже, соболезную.......:(


© yuta_siberia найдено у lavrov_andrey
19.98 КБ

Используется несколькими родами. В том числе Ястржембскими. Но они не главные. Наоборот. Ястржембскими они стали именно из-за герба с ястребом над рыцарской короной. Родоночальники - Горчицкие. Этот же герб помимо Красовских, еще у десятков семей. К примеру, у Чайковских, Глинских и Янковских. Забавно, согласитесь иметь один герб с Сергеем Ястржембским и Олегом Янковским.

Profile

прищур
krasovkin
Антон Красовский
Facebook

Latest Month

Декабрь 2015
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Метки

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow